?

Log in

No account? Create an account

viktoria_ru


К солнцу - интереснее!


Previous Entry Share Next Entry
Мой любимый "Обломов": Семейная жизнь Ольги и Штольца
viktoria_ru
Я очень люблю писателя И.А. Гончарова, автора трёх знаменитых романов на букву «О». В каком-то смысле, он мой учитель. Мне импонирует психологизм его сюжетов. Любовь, с которой он описывает своих героев. Порой, тончайшее чувство юмора. Мудрость и наблюдательность. Но больше всего я учусь у него… доброте. Доброте и полному принятию человеческих особенностей. Без осуждения, унизительного сравнения, с отеческой любовью и состраданием. Это прекрасно, когда автор пишет так! Наверное, поэтому мне так хочется возвращаться к его образам, и находить в их поведении ответы на свои вопросы…

Роман «Обломов» мне полюбился еще в школе. Это заслуга нашей учительницы, накануне изучения произведения обзвонившей родителей, чтобы разрешили детям увидеть его экранизацию. Фильм шёл в ночном эфире, и я терпеливо смотрела телевизор до половины второго. Но потом сдалась, и читала роман уже с увлечением. Мне было любопытно узнать, чем всё закончится… :)

В старших классах мы писали сравнительные характеристики – Обломов и Штольц, Обломов и Ольга… Учителя ведь не могут без сравнения. Им очень хочется, чтобы дети научились самостоятельно мыслить, выбирать лучшее. И я тоже критически сравнивала, выбирала. Разумеется, мне не нравился лениво лежащий на диване Обломов. Штольц казался слишком педантичным. Ольга – самолюбивой. Мне хотелось, чтобы все герои романа были идеальными. Но никто из учителей не сказал нам тогда, что в этой неидеальности есть своя красота. И своё возможное совершенство…

В прошлом году я открыла «Обломова» с единственной целью. Мне хотелось понять, какой путь лучше. Знакомый священник писал, что в христианстве издревле признаются два духовных пути – деятельный и созерцательный. Деятельного во мне было хоть отбавляй, а созерцательное тогда казалось неведомым и потому манило. И, сама не знаю отчего, я решила, что выразительные персонажи Обломова и Штольца дадут мне подсказку.

Но, когда начала читать, живые образы героев с головой захватили меня и увлекли. Я полюбила и прочувствовала каждого из них отдельно. И совсем иначе, чем в юности, пережила драматизм их отношений. В них мне открылось много красоты, трогательности и чуда...

Наверное, со временем я становлюсь более созерцательной. Потому что мне не всегда теперь кажется уместным анализировать и сравнивать, как нас учили в школе. Мне стало нравиться просто любоваться. Просто перечитывать созвучные фрагменты книг в том виде, как они есть, и растворяться в их языке, атмосфере, духе… Где я, где не я – границы стираются.  Наслаждение красотой, мудростью, высоким примером – это и есть ответ…

И этой красотой мне хочется делиться с вами, мои друзья. В ближайших нескольких записях журнала я размещу наиболее интересные и «вкусные» (на мой личный взгляд) фрагменты «Обломова». Надеюсь, хотя бы малая часть моего наслаждения коснётся ваших сердец. А может, кому-нибудь прибавит желания перечитать русскую классику.

***
Семейная жизнь Ольги и Штольца

«Шли годы, а они не уставали жить. Настала и тишина, улеглись и порывы; кривизны жизни стали понятны, выносились терпеливо и бодро, а жизнь всё не умолкала у них.

Ольга довоспитывалась уже до строгого понимания жизни; два существования, её и Андрея, слились в одно русло; разгула диким страстям быть не могло: всё было у них гармония и тишина.

Казалось бы, заснуть в этом заслуженном покое и блаженствовать, как блаженствуют обитатели затишьев, сходясь трижды в день, зевая за обычным разговором, впадая в тупую дремоту, томясь с утра до вечера, что всё передумано, переговорено и переделано, что нечего больше говорить и делать и что «такова уж жизнь на свете».

Снаружи и у них делалось всё, как у других. Вставали они хотя не с зарёй, но рано; любили долго сидеть за чаем, иногда даже будто лениво молчали, потом расходились по своим углам или работали вместе, обедали, ездили в поля, занимались музыкой… как все, как мечтал и Обломов…

Только не было дремоты, уныния у них; без скуки и апатии проводили они дни; не было вялого взгляда, слова; разговор не кончался у них, бывал часто жарок.

По комнатам разносились их звонкие голоса, доходили до сада, или тихо передавали они, как будто рисуя друг перед другом узор своей мечты, неуловимое для языка первое движение, рост возникающей мысли, чуть слышный шопот души…

И молчание их было – иногда задумчивое счастье, о котором одном мечтал бывало Обломов, или мыслительная работа в одиночку над нескончаемым, задаваемым друг другу материалом…

Часто погружались они в безмолвное удивление перед вечно новой и блещущей красотой природы. Их чуткие души не могли привыкнуть к этой красоте: земля, небо, море – всё будило их чувство, и они молча сидели рядом, глядели одними глазами и одной душой на этот творческий блеск и без слов понимали друг друга.

Не встречали они равнодушно утра; не могли тупо погрузиться в сумрак тёплой, звёздной, южной ночи. Их будило вечное движение мысли, вечное раздражение души и потребность думать вдвоём, чувствовать, говорить!..

Но что же было предметом этих жарких споров, тихих бесед, чтений, далёких прогулок?

Да всё. Еще за границей Штольц отвык читать и работать один: здесь, с глазу на глаз с Ольгой, он и думал вдвоём. Его едва-едва ставало поспевать за томительною торопливостью её мысли и воли.

Вопрос, что он будет делать в семейном быту, уж улёгся, разрешился сам собою. Ему пришлось посвятить её даже в свою трудовую, деловую жизнь, потому что в жизни без движения она задыхалась, как без воздуха.

Какая-нибудь постройка, дела по своему или обломовскому имению, компанейские операции – ничто не делалось без её ведома или участия. Ни одного письма не посылалось без прочтения ей, никакая мысль, а еще менее исполнение не проносилось мимо неё; она знала всё, и всё занимало её, потому что занимало его.

Сначала он делал это потому, что нельзя было укрыться от неё: писалось письмо, шёл разговор с поверенным, с какими-нибудь подрядчиками – при ней,  на её глазах; потом он стал продолжать это по привычке, а наконец это обратилось в необходимость и для него.

Её замечание, совет, одобрение или неодобрение стали для него неизбежною поверкою: он увидел, что она понимает точно так же, как он, соображает, рассуждает не хуже его… Захар обижался такой способностью в своей жене, и многие обижаются, – а Штольц был счастлив!

А чтение, а ученье – вечное питание мысли, её бесконечное развитие! Ольга ревновала к каждой непоказанной ей книге, журнальной статье, не шутя сердилась или оскорблялась, когда он не заблагорассудит показать ей что-нибудь, по его мнению, слишком серьёзное, скучное, непонятное ей, называла это педантизмом, пошлостью, отсталостью, бранила его «старым немецким париком». Между ними по этому поводу происходили живые, раздражительные сцены.

Она сердилась, а он смеялся, она еще пуще сердилась и тогда только мирилась, когда он перестанет шутить и разделит с ней свою мысль, знание или чтение. Кончалось тем, что всё, что нужно или хотелось знать, читать ему, то надобилось и ей.

Он не навязывал ей ученой техники, чтоб потом, с глупейшею из хвастливостей, гордиться «ученой женой». Если б у ней вырвалось в речи одно слово, даже намёк на эту претензию, он покраснел бы пуще, чем когда бы она ответила тупым взглядом неведения на обыкновенный в области знания, но еще не доступный для женского современного воспитания вопрос. Ему только хотелось, а ей вдвое, чтоб не было ничего недоступного – не ведению, а её пониманию.

Он не чертил ей таблиц и чисел, но говорил обо всём, многое читал, не обегая педантически и какой-нибудь экономической теории, социальных или философских вопросов, он говорил с увлечением, страстью: он как будто рисовал ей бесконечную, живую картину знания. После из памяти её исчезали подробности, но никогда не сглаживался в восприимчивом уме рисунок, не пропадали краски и не потухал огонь, которым  он освещал творимый ей космос.

Он задрожит от гордости и счастья, когда заметит, как потом искра этого огня светится  в её глазах, как отголосок переданной ей мысли звучит в речи, как мысль эта вошла в её сознание и понимание, переработалась у ней в уме и выглядывает из её слов, не сухая и суровая, а с блеском женской грации, и особенно если какая-нибудь плодотворная капля из всего говоренного, прочитанного, нарисованного опускалась, как жемчужина, на светлое дно её жизни.

Как мыслитель и как художник, от ткал ей разумное существование, и никогда еще в жизни не бывал он поглощён так глубоко, ни в пору ученья, ни в те тяжёлые дни, когда боролся с жизнью, выпутывался из её изворотов и крепчал, закаливая себя в опытах мужественности, как теперь, нянчась с этой неумолкающей, вулканической работой духа своей подруги!

– Как я счастлив! – говорил Штольц про себя и мечтал по-своему, забегал вперёд, когда минуют медовые годы брака.

Вдали ему опять улыбался новый образ, не эгоистки Ольги, не страстно любящей жены, не матери-няньки, увядающей потом в бесцветной, никому не нужной жизни, а что-то другое, высокое, почти небывалое…

Ему грезилась мать-создательница и участница нравственной и общественной жизни целого счастливого поколения.

Он с боязнью задумывался, достанет ли у ней воли и сил… и торопливо помогал ей покорять себе скорее жизнь, выработать запас мужества на битву с жизнью – теперь именно, пока они оба молоды и сильны, пока жизнь щадила их или удары её не казались тяжелы, пока горе тонуло в любви».

  • 1
"Венецианцы" прекрасны;) потом скажешь, угадала я или нет

Договорились, Аня! :)

  • 1